The problem of constructing the ideal in the moderate and radical traditions of Russian liberalism at the end of the 19th century
Table of contents
Share
Metrics
The problem of constructing the ideal in the moderate and radical traditions of Russian liberalism at the end of the 19th century
Annotation
PII
S258770110015004-6-1
DOI
10.18254/S258770110015004-6
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Veronika Sharova 
Occupation: Associate Professor
Affiliation:
Lomonosov Moscow State University
St.Tikhon Orthodox University
Address: GSP-1, Lomonosovsky Prospekt, 27, bldg. four, Moscow, 119991, Russia; 23Б Novokuznetskaya St., Moscow, 115184, Russia
Abstract

The article is devoted to the formation of the ideal in the moderate and radical traditions of Russian liberalism in the last quarter of the 19th century. This period is fundamentally important in the evolution of liberal thought and movement: at this time, the liberal policies of Russia at the beginning of the twentieth century were formed. The problem of constructing a socio-political ideal allows us to show polarization within the liberal tradition. Based on the analysis of political journalism and documents of personal origin, the author comes to the conclusion that the moderate liberal tradition followed the idea of personal improvement and was guided by the development of the existing political system. The radicals highlighted the social ideal, assumed a change in the political system and did not exclude the possibility of revolution. The research results can be used both in historical research and in other humanities.

Keywords
Russian liberalism, B.N. Chicherin, A.D. Gradovsky, I.I. Petrunkevich, F.I. Rodichev, D.I. Shakhovskoy
Received
09.03.2021
Date of publication
10.07.2021
Number of purchasers
3
Views
284
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

Additional services access
Additional services for the article
1 Последняя четверть XIX в. стала переломным временем в судьбах русского либерализма. Решался вопрос о возможностях и рамках диалога власти и общественности, что неизбежно определяло и характер либеральной мысли и программы. В конечном счете под воздействием правительственной политики разделение на радикальную и умеренную традицию в русском либерализме лишь усилилось. Это задавало политическую повестку России начала ХХ в. Одним из наиболее показательных аспектов этого разделения была разница в конструировании общественно-политического идеала.
2 Еще в 1862 г. Б.Н. Чичерин обозначил принципиальное разделение внутри либеральной традиции. Мыслитель настаивал на отличиях либерализма «освободительного» (радикального) и «охранительного» (умеренного). По мнению Чичерина, политическая программа русского «охранительного либерализма» никогда не была(?) доктринальной и всегда примеривалась к конкретным историческим обстоятельствам: «Никакая отвлеченная система не может служить основанием для охранительной системы по той простой причине, что устройство и потребности обществ разнообразны до бесконечности и изменяются исторически. Охранительные начала в каждом обществе почерпываются не из теории, а из действительности; они даются историческим развитием народа и настоящим его состоянием»1. Прогресс и свободы выступали ценностями относительными, а по сути – средствами сохранения государственных и общественных устоев. Первоочередным было развитие «нравственной личности», чему и призваны были служить свободы. «Для человека с волею, разумом и сердцем всегда будет дорого слово старого философа – perfice te! (совершенствуй себя)», – писал в 1878 г. А.Д. Градовский2.
1. Чичерин Б.Н. Несколько современных вопросов [1862] // Чичерин Б.Н. Философия права. СПб.: Наука, 1998. С. 444.

2. Градовский А.Д. Надежды и разочарования [1878] // Градовский А.Д. Сочинения. СПб.: Наука, 2001. С. 412.
3 Представители «охранительного» либерализма отрицали за «освободителями» стремление к нравственному идеалу. «Либеральная доктрина, покончив с корпорациями во имя их привилегий и с обширною деятельностью власти во имя ее старинных злоупотреблений, обратила все свое внимание на вопрос об организации (здесь и далее: курсив автора. – Ф.Г.) общества на началах личной свободы. Но она оставила без рассмотрения вопрос о том, как будет действовать человек в новой организации, и должно ли “общество” быть не только “собранием неделимых”, но и действительною организациею, способною также к действию на общую пользу, – этот вопрос остался открытым”, – отмечал Градовский. В связи с этим последовательное развитие «освободительных» идей должно было, по мнению публициста, привести к доктрине «коммунизма»3. Доктринерство вело к отрицанию жизненных реалий: «Нигилизм был последним словом западничества как болезни, последним выражением идеи эмиграции в область всеевропейского»4.
3. Градовский А.Д. Общество и государство (теоретические очерки) [1876] // Там же. С. 46, 47.

4. Градовский А.Д. Реформы и народность [1882] // Там же. С. 449.
4 Нравственное совершенствование для представителей умеренного либерализма было теснейшим образом связано с общественным служением: «Едва ли нужно останавливаться много на той очевидной для нас истине, что развитие земского начала в нашем управлении будет наилучшим средством образовать ту разумную и нравственную силу, о которую разобьются все попытки насильственных переделок нашей родины по каким бы то ни было “шаблонам”, и особенно по шаблону социальной демократии. Развивать и укреплять земское начало – значит национализировать нашу интеллигенцию»5. В данном случае Градовский, с учетом тогдашнего словоупотребления, под «национализацией интеллигенции» имел в виду, разумеется, придание сознанию образованного общества национального характера. Интеллигенция должна была не только поднять образовательный уровень российского общества, но и быть моральным ориентиром: «Русская земля жаждет, как хлеба насущного, настоящих русских людей, которые умели и хотели бы говорить и действовать за всю землю, в которых частные типы нашего общества – купца и мещанина, крестьянина и дворянина, духовного и разночинца – слились бы в цельный, всеобъемлющий тип мыслящего, нравственного, трудолюбивого и стойкого русского человека». Градовский обращался к молодежи, призывая отказаться от социалистических утопий ради истинного служения народу: «Вас справедливо возмущает жалкая участь обездоленных и погибающих. Но чем думаете вы пособить горю? Возбуждением самых зверских, самых кровожадных инстинктов в тех массах, которые вы сами желаете призвать к новой, лучшей и человеческой жизни»6.
5. Там же. С. 457.

6. Градовский А.Д. Задача русской молодежи [1879] // Градовский А.Д. Трудные годы (1876–1880). Очерки и опыты. М.: РОССПЭН, 2010. С. 295, 296, 299–300.
5 А.И. Кошелев, наоборот, стремился определить в социалистическом учении ту сильную сторону, которая придавала ему популярность: «В социализме и коммунизме содержится яркий протест против того, что имущества распределены теперь, особенно в Западной Европе, самым несправедливым, даже уродливым образом; что законы до последних времен составлялись исключительно меньшинством, захватившим власть в свою пользу и в ущерб большинства; и что последнее считалось существующим как бы на службу и в угоду первому. Этот протест едва ли не всего более придавал силы и значения этим разрушительным учениям». Подобная особенность была, согласно Кошелеву, связана с неверным усвоением христианских идей: «Социализм и коммунизм в этом отношении особенно замечательны: в своих первоначальных основах они как будто согласны с тем, чему учил нас Спаситель, – безграничной любви к ближнему, раздаче своего имущества нуждающимся и общности между людьми земных богатств. Социалисты-коммунисты приняли это учение, но только навыворот: они проповедуют не раздачу своего имущества нуждающимся, а отнятие его у имущих; не добровольное соединение его в общее пользование, а насильственное его присваивание общиной»7. При этом Кошелев шел дальше и выражал надежду на постепенное превращение социалистической идеи из утопической в реалистическую, идею общественного служения: «У нас теперь в обществе слова социалист, социальный, социалисты употребляются только в дурном значении, как будто злоупотребление вещью или понятием уничтожает их добрые, настоящие свойства. Слово “социализм” выражает склонность и потребность человека жить в обществе. Неужели противоположное, т. е. расположение чуждаться общества, лучше, чем стремление в нем жить и утверждаться? Всякие преступления суть действия, конечно, не социальные, а антисоциальные, и самый так называемый социализм вернее и справедливее было бы называть антисоциализмом, ибо он уничтожает самые естественные и самые дорогие для людей связи. Надеемся, что и слово “социализм” сподобится со временем участи слова “либерализм”: было время, что последнее считалось почти бранным словом и во всяком случае оно далеко не выражало чего-либо доброго; а теперь и жестокие реакционеры рядятся в либералов и, проводя свои мнения и меры, стараются придавать им хотя оттенок либеральный»8.
7. Кошелев А.И. Что же теперь делать? [1876] // Кошелев А.И. Избранные труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 450–451.

8. Там же. С. 452.
6 Кошелев настаивал на необходимости создания условий для подобного развития общественных сил. Отмечая, что русский «нигилизм» отнюдь не соответствовал западным социалистическим доктринам, а явился «на свет так, из ничего, из пустоты нашей жизни», публицист приходил к выводу, что «эту-то пустоту и следует уничтожить, т. е. установить те необходимые условия, при которых жизнь наша могла бы, сколь возможно полнее, развиваться согласно требованиям настоящего времени и степени нашего образования». Условия формулировались следующим образом: «Во-первых, в обеспечении гражданам свободы и самостоятельности в их частном быте. Во-вторых, в участии в местном самоуправлении, ибо никто не может лучше знать, что нужно для всякой местности, как она сама, усерднее исполнить признанное за нужное, как ее обыватели, и бдительнее наблюдать за совершаемым и происходящим там, как само общество – совокупность местного населения». В-третьих, необходимо было создать «общее земское учреждение» (всероссийское земство) и обеспечить свободу печати9.
9. Там же. С. 450–452, 459, 461–462.
7 Через несколько лет, в 1882 г., рассматривая возможности маневрирования уже не влево, а вправо, Кошелев повторил старую мысль Чичерина о практической связи «охранительного либерализма» и консерватизма: «Настоящий либерализм и такой же консерватизм вовсе друг другу не враждебны; напротив того, для достижения каждым из них цели – блага людей, они должны действовать совокупно, одновременно и единодушно. Чего хочет либерализм? Доставления людям, при разумной свободе, возможности развивать свои силы и способности для исполнения человечеством его предназначения. А чего хочет консерватизм? Сохранения людям, при той же необходимой свободе, того, что ими уже сделано или добыто для разрешения той же предлежащей человечеству задачи. Цель у либерализма и консерватизма одна и та же; условия для успешного их действия, т. е. разумная свобода – также одинаковы; но способы их действия – различны: либерализм устремляется вперед и старается создавать, а консерватизм задерживает и охраняет уже созданное. Первый может нас увлекать, а последний – усыплять, мертвить или раздражать и приводить в отчаяние. А потому совместное, одновременное, по возможности согласное и дружное их действие желательно, полезно, совершенно необходимо. Если первый слишком заносит нас вперед, то непременно является реакция; если же консерватизм слишком задерживает, то страна мертвеет, недовольство распространяется и усиливается; и грозят стране смуты и революционные движения. Таков неизменный, историею засвидетельствованный ход дел и судеб человеческих»10.
10. Кошелев А.И. Что же теперь? [1882] // Кошелев А.И. Ук. соч. С. 527.
8 Здесь можно было бы привести слова соратника Кошелева по славянофильству И.С. Аксакова, сказанные при открытии памятника А.С. Пушкину 7 июня 1880 г.: «Пусть изваянный в меди образ этого всемирного художника и русского народного поэта неумолчно зовет чреды сменяющихся поколений к труду народного самосознания, к плодотворному служению истине на поприще правды народной, чтоб сподобиться, наконец, русской “интеллигенции” стать действительным высшим выражением русского народного духа и его всемирно-исторического призвания в человечестве!»11. Перекличка с прозвучавшим ранее призывом Градовского и позднее Кошелева тут видна налицо. В этой связи неудивительной становится и одновременная близость к публицистике Градовского и Кошелева политики гр. М.Т. Лорис-Меликова12.
11. Сочинения И.С. Аксакова. Т. 7. М.: Типография М.Г. Волчанинова, 1887. С. 833.

12. Мамонов А.В. Граф М.Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. 2001. № 5. С. 42.
9 Под определенным воздействием умеренно-либеральной и славянофильской публицистики оказалась и народническая мысль 1880-х гг., развивавшая идею морального авторитета как двигателя социального прогресса. Г.И. Успенский в сборнике статей «Власть земли» (1882) говорил об особой, «народной интеллигенции»: «Принимая от земли, от природы указания для своей нравственности, человек, то есть крестьянин-земледелец, вносил волей-неволей в людскую жизнь слишком много тенденций дремучего леса, слишком много наивного лесного зверства, слишком много наивной волчьей жадности. Мужик, который убил жену, потому что она “мешает” в хозяйстве, слаба, не работяща, ленива и, может быть, зла, – согласно лесной морали, был прав и, согласно ей, не чувствовал себя виновным; но чем же виновата убитая, что она слаба, больна, нравственно несчастна и т. д.? Вот эту, не зоологическую, не лесную, а божескую правду и вносила в народную среду народная интеллигенция. Она поднимала слабого, беспомощно брошенного бессердечною природой на произвол судьбы». При этом писатель сближал это явление с христианскими святыми: «Ее был тип Божия угодника. Но это не тот угодник, который, угождая Богу, заберется в дебрь или взлезет на столб и стоит на нем тридцать лет. Нет, наш народный угодник хоть и отказывается от мирских забот, но живет только для мира. Итак, в русской народной массе всегда был интеллигентный человек. Он, вооруженный христианскою идеей, шел безбоязненно в массу народа, которая жила звериным обычаем»13.
13. Успенский Г.И. Власть земли [1882] // Успенский Г.И. Полное собрание сочинений в 14 т. Т. 8. М.: Художественная литература, 1949. С. 36–37, 84–86.
10 Мысль Успенского в 1889 г. была активно поддержана Н.К. Михайловским, который возлагал на интеллигенцию обязанность служить общественной правде: «В старину это делали святые угодники. Ныне эта высокая обязанность лежит на интеллигенции, ибо и святые угодники были интеллигенцией своего времени. Мы должны их взять за образец для своей деятельности»14. В рамках такого представления в 1894 г. М. Горьким был создан образ героя Данко15. Д.С. Мережковский, с юных лет находившийся под большим влиянием Успенского и Михайловского16, придаст народническим идеям мистический оттенок, а в 1905 г. напишет: «Я не берусь решить, что такое русская интеллигенция, чудо ли она или чудовище, – я только знаю, что это, в самом деле, нечто единственное в современной европейской культуре. О русской интеллигенции иногда можно сказать то же, что о Белинском: она еще не с Христом, но уже с нею Христос»17.
14. Михайловский Н.К. Глеб Успенский как писатель и человек // Михайловский Н.К. Литературная критика: статьи о русской литературе XIX – начала XX века. М.: Художественная литература, 1989. С. 338.

15. Горький М. Старуха Изергиль // Горький М. Полное собрание сочинений. Художественные произведения в 25 томах. Т. 1. М.: Художественная литература, 1968. С. 93.

16. Николюкин А. Феномен Мережковского // Д.С. Мережковский: pro et contra. Личность и творчество Дмитрия Мережковского в оценке современников. Антология. СПб.: Издательство Русского христианского гуманитарного Института, 2001. С. 11–12.

17. Мережковский Д.С. Грядущий Хам // Полное собрание сочинений Д.С. Мережковского. Т. 14. М.: Типография И.Д. Сытина, 1914. С. 26, 34.
11 Иными оказались пути конструирования идеала в радикально-либеральной среде. Находясь между умеренными либералами и народниками, будущие кадеты в целом не разделяли представления о приоритете личного нравственного совершенствования. На первый план выдвигалась программа политического переустройства. Оно должно было стать отправной точкой в решении как социальных, так и духовных задач. Молодой Ф.И. Родичев связывал свои надежды с революцией. Будучи учеником Градовского, Родичев более ориентировался на А.И. Герцена. В 22 года Федор Измайлович направился воевать добровольцем в Сербию и позднее вспоминал об этом так: «Летом 1876 года созрела у меня решимость отправиться за Дунай “отыскивать свободы”. Мне все мерещился Лафайет, отправляющийся в Америку, или Костюшко. “Дело свободы славянской есть дело свободы русской”. Такая фраза в 1876 году являлась вполне допустимой»18. Перед этим 31 мая 1876 г. Родичев писал Н.П. Огареву о своем стремлении «пристроиться к земству», поскольку именно земцы в союзе со «столичной интеллигенцией» и пропагандистами-народниками могли бы успешно выступить против самодержавия: «Это была бы такая сила, которая подорвала бы всякий деспотизм и в истории оставила бы след, не менее славный и, быть может, более плодотворный, чем 14 декабря». В своих планах Родичев был вполне оптимистичен: «Ну, что, Николай Платонович, – дольше, как на десять лет, ведь царения русского не хватит, а доживем, даст бог, и раньше»19.
18. Родичев Ф.И. Воспоминания и очерки о русском либерализме. Newtonville: Oriental Research partner, 1983. С. 25.

19. Письма Ф.И. Родичева // Литературное наследство. Т. 62. М.: Наука, 1955. С. 511–512.
12 Подобные надежды были характерны в конце 1870-х гг. и для И.И. Петрункевича, пытавшегося вести переговоры с народниками о создании единого политического фронта против самодержавия. После постигшей его неудачи Петрункевич в 1879 г. написал записку «Ближайшие задачи земства»: в ней выражалась надежда на то, что «все силы русского народа дружно соединятся, чтобы завоевать себе свободу, и тогда обновленная Россия по праву займет место среди цивилизованных народов». Правильный путь народу могли указать лишь передовые люди страны, поэтому Петрункевич предлагал поменять состав земств, выдвинуть демократическую программу, получить поддержку народа и в результате добиться созыва Учредительного собрания. Идеал мог быть достигнут лишь через преобразования и политическое просвещение, народ и земство в его наличном состоянии реализовать подобный идеал никак не могли20. С этим солидаризовался и молодой кн. Д.И. Шаховской, в своей записке «Что нам делать и как нам жить?» (1886 г.) писавший: «Простой народ не всегда сознает, что хорошо. Но до сих пор еще жизнь его построена на началах, противоположных началах рационализма и индивидуализма. Но с каждым днем к нему эти два начала все больше проникают, и если не найдутся люди, которые сознательно и словом, и делом укажут ему истину – он погибнет»21.
20. Петрункевич И.И. Из записок общественного деятеля // Архив русской революции. Под ред. И.В. Гессена. Кн. 11. Т. 21. М.: Терра, 1993. С. 454–456.

21. Шаховской Д.И. Избранные статьи и письма. 1881–1895. М.: Прометей, 2002. С. 219–220.
13 Молодое поколение «восьмидесятников» формировалось в эпоху, которую они впоследствии вспоминали как «угрюмую». Политика контрреформ не предполагала сколько-нибудь значимого диалога с общественными силами. Причем наиболее болезненно воспринималось не доминирование консервативного направления, а засилье формализма, казенщины, оторванность от жизни22. Ответная реакция была соответствующей: «Оба лагеря, правительственный и оппозиционный, были одурманены, ослеплены предвзятыми идеями и предрассудками. Слепоте правительства отвечала слепота оппозиции. Самодержавие не понимало общественного стремления к реформам. Левые не понимали психологии самодержавия, его государственной жизненной сущности, его исторических заслуг. Оппозиция считала, что самодержавие навязано народу, что оно держится только полицейскими мерами, искусственной поддержкой дворянства, что формула – православие и самодержавие – не имеет в массах корней. В интеллигенции было упрямое нежелание понять мысли противника, вдуматься в правительственную политику»23.
22. Тыркова-Вильямс А.В. То, чего больше не будет. М.: Слово, 1998. С. 141, 143; Маклаков В.А. Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника). Париж: Изд. журн. Иллюстрированная Россия, 1936. Ч. 1. С. 71; Львов Г.Е., кн. Воспоминания. М.: Русский путь, 1998. С. 118–121, 159.

23. Тыркова-Вильямс А.В. Ук. соч. С. 243.
14 Большое влияние на умы имела проповедь гр. Л.Н. Толстого. Но Н.А. Бердяев по этому поводу весьма показательно вспоминал: «Большое значение имел для меня Л. Толстой в первоначальном моем восстании против окружающего общества. Я никогда не был толстовцем в собственном смысле слова и даже не очень любил толстовцев, которые были мне чужды. Но толстовская прививка у меня была, и она осталась на всю жизнь. Она сказывалась в моем глубоком презрении ко всем лжесвятыням и лжевеличиям истории, к ее лжевеликим людям, в моем глубоком убеждении, что вся эта цивилизационная и социализированная жизнь с ее законами и условностями не есть подлинная, настоящая жизнь»24. Под впечатлением от Толстого оказался и Д.И. Шаховской. Однако в 1885 г. по приглашению Родичева он приехал для земской службы в уездный Весьегонск, где его взгляды значительно эволюционировали. Толстовство было совмещено с идеями права и законности. В частном письме Шаховской писал: «Либеральную программу я принимаю вполне, но она моих социальных, нравственных и религиозных взглядов не определяет и, следовательно, не изменяет»25. Однако молодой земец пришел к тому, что развитие личности необходимо для общественного прогресса, а потому «истинный либерализм и истинный социализм не противоречат, а дополняют друг друга26. Этот принцип позднее ляжет в основу кадетской партийной программы27.
24. Бердяев Н.А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). М.: Международные отношения, 1990. С. 102.

25. И.М. и М.С. Гревсам, 6–8 апреля 1888 г. // Шаховской Д.И. Ук. соч. С. 241.

26. А.А. Корнилову, 23 октября 1890 г. // Там же. С. 298.

27. Историк Ф.А. Селезнев показал, подобные взгляды были характерны для большинства членов кадетской партии. См.: Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия (1905–1917 гг.). Нижний Новгород: Изд-во ННГУ, 2006.
15 В результате необходимость формулирования идеала нравственного была осознана в среде радикальных либералов. Однако он все же воспринимался не как личный, а как общественный. В предисловии к сборнику «Проблемы идеализма» (1902 г.), ставшем философским манифестом радикального либерализма, будущий кадет П.Н. Новгородцев констатировал: «Современный поворот к философии не есть плод одной теоретической любознательности: не одни отвлеченные интересы мысли, а прежде всего сложные вопросы жизни, глубокие потребности нравственного сознания выдвигают проблему о должном, о нравственном идеале. Новые формы жизни представляются теперь уже не простым требованием целесообразности, а категорическим велением нравственности, которая ставит во главу угла начало безусловного значения личности»28.
28. Новгородцев П.Н. Предисловие // Проблемы идеализма [1902] / Второе критическое издание, исправленное, под редакцией М.А. Колерова. М.: Модест Колеров, 2018. С. 9–10.
16 Принципиальным отличием радикально-либерального представления от умеренно-либерального было то, что радикалы мыслили свой общественный идеал в будущем, причем часто весьма отдаленном. Умеренные оставались на почве текущей действительности и выдвигали идею личного нравственного совершенствования. Радикальные либералы были более склонны отстаивать свободы общественные, нежели личные. Идеал радикалов был рациональным и внешне непротиворечивым, умеренные признавали непреодолимость основных жизненных противоречий и предлагали сосредоточиться на малом. В результате радикалы склонялись к программе смены политического строя, что для умеренных было неприемлемо (они выступали за развитие существующего). Революция для радикалов представлялась возможным, хотя и не необходимым политическим инструментом.

References

1. Arhiv russkoj revoljucii [Archive of the Russian Revolution]. Ed. I.V. Gessen. Book 11. V. 21. Moscow: Terra, 1993. 472 p.

2. Berdjaev N.A. Samopoznanie (Opyt filosofskoj avtobiografii) [Self-knowledge (Experience of a philosophical autobiography)]. Moscow: Mezhdunarodnye otnoshenija, 1990. 336 p.

3. Chicherin B.N. Filosofija prava [Philosophy of law]. St. Petersburg: Nauka, 1998. 656 p.

4. D.S. Merezhkovskij: pro et contra. Lichnost' i tvorchestvo Dmitrija Merezhkovskogo v ocenke sovremennikov. Antologija [D.S. Merezhkovsky: pro et contra. The personality and work of Dmitry Merezhkovsky in the assessment of contemporaries. Anthology]. St. Petersburg: Izdatel'stvo Russkogo hristianskogo gumanitarnogo Instituta, 2001. 564 p.

5. Gor'kij M. Polnoe sobranie sochinenij. Hudozhestvennye proizvedenija v 25 tomah [Full composition of writings. Artistic works in 25 volumes]. V. 1. Moscow: Hudozhestvennaja literatura, 1968. 592 p.

6. Gradovskij A.D. Sochinenija [Essays]. St. Petersburg: Nauka, 2001. 512 p.

7. Gradovskij A.D. Trudnye gody (1876-1880). Ocherki i opyty [Difficult years (1876-1880). Essays and experiments]. Moscow: ROSSPJeN, 2010. 566 p.

8. Koshelev A.I. Izbrannye trudy [Selected Works]. Moscow: ROSSPJeN, 2010. 600 p.

9. L'vov G.E., prince. Vospominanija [Memories]. Moscow: Russkij put', 1998. 376 p.

10. Maklakov V.A. Vlast' i obshhestvennost' na zakate staroj Rossii (vospominanija sovremennika) [Power and public at the decline of old Russia (memoirs of a contemporary)]. Paris: Izd. zhurn. Illjustrirovannaja Rossija, 1936. Part 1. 120 p.

11. Mamonov A.V. Graf M.T. Loris-Melikov: k harakteristike vzgljadov i gosudarstvennoj dejatel'nosti [Count M.T. Loris-Melikov: on the characterization of views and state activities]// Otechestvennaja istorija. 2001. N 5. P. 32-50.

12. Mihajlovskij N.K. Literaturnaja kritika: stat'i o russkoj literature XIX – nachala XX veka [Literary criticism: articles on Russian literature of the 19th - early 20th centuries]. Moscow: Hudozhestvennaja literatura, 1989. 592 p.

13. Pis'ma F.I. Rodicheva [Letters from F.I. Rodichev]// Literaturnoe nasledstvo. V. 62. Moscow: Nauka, 1955. P. 506-516.

14. Polnoe sobranie sochinenij D.S. Merezhkovskogo [Complete works of D.S. Merezhkovsky]. V. 14. Moscow: Tipografija I.D. Sytina, 1914. 240 p.

15. Problemy idealizma [1902] / Vtoroe kriticheskoe izdanie, ispravlennoe, pod redakciej M.A. Kolerova [Problems of Idealism [1902] / Second critical edition, revised, edited by M.A. Kolerov]. Moscow: Modest Kolerov, 2018. 656 p.

16. Rodichev F.I. Vospominanija i ocherki o russkom liberalizme [Memories and essays on Russian liberalism]. Newtonville: Oriental Research partner, 1983. 253 p.

17. Seleznev F.A. Konstitucionnye demokraty i burzhuazija (1905-1917 gg.) [Constitutional Democrats and the Bourgeoisie (1905-1917)]. Nizhnij Novgorod: Izd-vo NNGU, 2006. 227 p.

18. Shahovskoj D.I. Izbrannye stat'i i pis'ma. 1881-1895 [Selected articles and letters. 1881-1895]. Moscow: Prometej, 2002. 317 p.

19. Sochinenija I.S. Aksakova [The works of I.S. Aksakov]. V. 7. Moscow: Tipografija M.G. Volchaninova, 1887. 864 p.

20. Tyrkova-Vil'jams A.V. To, chego bol'she ne budet [That which will no longer be]. Moscow: Slovo, 1998. 560 p.

21. Uspenskij G.I. Polnoe sobranie sochinenij v 14 t. [Complete works in 14 volumes] V. 8. Moscow: Hudozhestvennaja literatura, 1949. 683 p.

Comments

No posts found

Write a review
Translate